Так и не успел попросить прощения

Он сидел в мягком кресле, чувствуя, как горькая вина перед родной матушкой бередит душу. С волнующим трепетом в сердце вслушивался в слова песни, которые лились с экрана телевизора, и мыслями переносился в родное далекое село. Там травы в росах и буйство цветов, там мать старушка, которая в своих письмах всегда вспоминает его школьные и студенческие годы – тогда она видела его чаще.

Посмотрел на жену, которая перед зеркалом расчесывала на ночь пышные волосы, и размышлял, как рассказать ей о поездке к матери, о том решении, которое уже давно созрело в его душе. А теперь песня о материнской заботе и тревоге, словно подтолкнула его и выплеснула все тайные мысли на поверхность.

Знал, что надо будет, очень остро отстаивать их. Однако твердо решил, что не отступит. Все его естество до боли в сердце стремилось домой, к теплоте любимых рук, родных дорог, которые вывели в широкий мир.

С этими мыслями подошел к жене, обнял слегка за плечи, шепнул: «Завтра еду к маме». Ждал ее резкой реакции. Но она даже не повернулась, лишь рука, в которой держала расческу, на мгновение будто замерла, лишь быстрей забегала по черным, как воронье крыло, волосам. Он смотрел сквозь заплаканные осенним дождем стекла на мерцающие огни вечернего города и думал, что она, наверное, не услышала его слов.

И когда, обернувшись, встретился с колюще-сердитым взглядом жены, понял, что теперь, как всегда, когда ей что-то не нравится в его поступках, она заговорит про свою утерянную с ним молодость, вспомнит все его неудачи и ошибки – жизненные и творческие. А потом еще и заплачет…

На рассвете, замедляя шаги, он вышел из квартиры и, съежившись от пронзительно холодного ветра, направился к автобусной остановке. Мысли о встрече с матерью, с соседями, которых давно не видел, вихрем кружили в голове, а сердце щемило болью из-за той проклятой занятости на работе и дома. А еще из-за нерешительности в отношениях с женой, что всегда заставляло откладывать поездку к матери.

И уже представлял, как зайдет в родной дом, коснется натруженных рук, целуя их, будет просить прощения за свое долгое отсутствие. А мать будет гладить его слегка поседевшую голову и, как всегда, шепнет: “Журавлик мой, ты снова с далеких дорог прибился к родному порогу, с которого я ежедневно выглядываю тебя”.

Вспомнил, что мать очень любит этих больших птиц. Как-то рассказала ему, что когда-то давно, когда она была еще девчонкой, отец принес с поля маленького журавлика с перебитым крылышком. Она сразу полюбила его. А потом кормила и ухаживала, пока возмужавший птица одним осеннем днем, не взмыл высоко в небо и, сделав три прощальных круга над двором, устремился вместе со своими собратьями в теплые края.

И когда родился он, ее сын, с этой большой радостью первыми поздравили молодую мать с весенне-небесной голубизны своим дружным “курли” эти милые ее сердцу птицы. С тех пор мама называет его журавликом. Но не всегда, а только тогда, когда ее душа полна счастливым волнением, которое приносит его посещение. И его сердце тоже трепещет радостью и грустью одновременно, потому что знает, что смог бы видеть искорки счастья в материнских глазах и теплую улыбку на ее устах чаще, если бы…

От этих мыслей к горлу подкатывался горячий ком. Автобус наматывал на колеса километры, и пассажиры сквозь окошки любовались разноцветьем осени, думая о чем-то своем, что заставляло глаза одних искриться радостью, других – увлажняться грустью.

…Солнце пробилось сквозь туманную мглу, лучами золотило все вокруг, словно стремилось своим тусклым светом и увядающим, как осенние листья, теплом хотя бы немного развеселить людей. Но он не замечал этой красоты. Почему-то охватывало невнятное чувство тревоги, которое до боли сжимало сердце и звало к материнскому дому. Из автобуса он почти выбежал и так же бегом, несмотря на удивленные взгляды прохожих, добрался до родного двора.

Но что это? Почему во дворе столько людей? И вдруг его будто жаром обдало! Захотелось на мгновение прислониться к чему-то, потому что ноги и руки стали тяжелыми, не поддающимися. И зашаталась земля. И победив себя, пошел в дом. Женщины в темном одеянии и мужчины, сжимая в руках шапки, расступались перед ним, давали дорогу, тихо перешептывались…

А когда уже о гроб стукнула холодная земля, и сердце рвалось на куски от невыплаканных сожалений и запоздалого раскаяния, его руки кто-то слегка коснулся. Он оглянулся и встретился с заплаканными глазами жены.

— Телеграмму принесли, и я … — говорила тихо.

Он опустился на колени и обняв свежую могилу, горько-горько заплакал. Небо тоже заплакало мелким дождиком.

…Из туманной пелены серого неба вынырнул журавлиный клин; с печальным “курли” он пролетел над кладбищем и, набирая высоту, скрылся за горизонтом.

Так и не успел попросить прощения